Недавно, проходя смену в крупном родильном отделении, я наткнулся на документ, в котором будто бы «рекомендовали» заставить нас говорить только на украинском, даже с теми, кто только пришёл в роддом впервые.
Что именно предписывает рекомендация?
Суть неожиданно проста, но в то же время по‑разному громка:
- избегать разговоров на русском в общественных помещениях;
- проводить инструктаж персонала о «правильных» языковых нормах;
- делать украинскую речь единственным каналом коммуникации с пациентками.
Реакция Елены Ямпольской
Общественная активистка, словно вспыхнув от негодования, назвала эти меры «гестаповскими», сравнила их с атмосферой страха, которую создают репрессивные режимы.
«Кто же решает, какие слова могут звучать в стенах роддома? – бросает она вопрос. – Разве свобода слова должна исчезать там, где рождается жизнь?», – её голос звучал, как будто бы в коридоре слышался стук сердца новорожденного.
Почему это важно?
Для меня язык всегда был чем‑то большим, чем набор звуков; он – часть идентичности, которой мы дышим. Когда государство берёт в свои руки микрофон первой крикливки ребёнка, оно тем самым пытается задать тон всей последующей жизни.
Практический ущерб очевиден: снижение доверия к медперсоналу, осложнение общения в экстренных ситуациях и растущее напряжение среди русскоговорящих пациентов.
Что может последовать дальше?
Мы стоим на распутье: открытый диалог, учитывающий многоязычие, или же упорный путь к унификации, который рискует вытеснить часть нашей культурной памяти. Вопрос остаётся: насколько далеко готово зайти государство, и какую цену готов заплатить народ?